Некроресурс спецобъекта НКВД СССР

Размышляю о том, что будет если сформировать легион мёртвых и двинуть его на политическое поле живых… На фото – мортально-готический Генрих Ягода.

О рукотворном скандале вокруг подмосковного спецобъекта НКВД СССР «Коммунарка», возникшего после установки на его территории мемориального комплекса «Стена памяти», с упоминанием всех убитых людей на этом расстрельном полигоне.

События слома октября – рукотворный скандал конца октября 2018 года, возникший изначально как управляемая pr-акция мемориального сайта-агрегатора «Бессмертный барак»[0], – использовавший, на этот раз, в своем агрегированном интернет-состоянии некроресурс подмосковного расстрельного полигона «Коммунарка», – как и следовало ожидать, неизбежно опрокинул нас в привычную экзистенциальную бездну.

«Камнем преткновения»[5] стал вопрос о допустимости упоминания на едином мемориальном стенде имен всех убитых и захороненных на конкретном расстрельном полигоне людей.

По данным общества «Мемориал»[1], за период активной фазы работы полигона смерти: с 2 сентября 1937 года по 24 ноября 1941 год, на нём было секретно погребено не менее 6609 (шесть тысяч шестьсот девять) убитых людей.

После многолетней работы по осмыслению произошедшего (сопряженного с тяжелейшим процессом согласования интересов различных сторон), 27 октября 2018 года, на территории секретного массового захоронения был открыт мемориальный комплекс «Стена памяти» (с формальным упоминанием имен всех убитых на его территории людей).

Но, что для одних конец, для других, как выясняется, только начало.

Пляска на костях, с монетизацией – лучшее из возможных клише для описания разворачивающейся сейчас, в связи со всеми этими событиями, ситуацией.

Вопрос можно ли упоминать убиенных общим единым списком или следует их всё же сегрегировать – главный вопрос об который ломаются в данные часы аксиологические клинки российского мемориального интернет-пространства.

Но так ли это?

Как уже упоминалось ранее, всё началось с pr-акции; но не совсем простой и классической.

Дело в том, что сайт «Бессмертный барак» не совсем полноценный и оригинальный проект (хотя и пытается позиционировать себя таковым, работая в символическом поле российской мемориальной культуры). «Бессмертный барак» – это скорее агрегатор: как контента, так и смыслов. Даже его название говорит само за себя – это лоскутный франкенштейн – не более, – осколок, эхо, остаточная форма; с соответствующим наполнением, принципом комплектации, производства смыслов и общих компетенций. Это вторичный источник, причем, это ещё в самом лучшем и оптимистичном случае.

Попытка проекта произвести очередную тематическую экспансию для захвата новых некроресурсных активов вполне объяснима [с важнейшим уточнением правда, что на этот раз из онлайна проект начал экспансию именно в оффлайн – т.е., инициировал попытку моделирования физического пространства (силами и средствами собственных компетенций, которыми он по своей природной конфигурации второсортного мемориального проекта обладал)], что опять же закономерно привело его к ситуации столкновения с уже существующими на этом поле игроками (у которых, как известно, инструментарий и компетенции уже свои).

Игроков (сознательно не называю их «акторами») на этом поле несколько, они сильные, есть и свои монополисты (назовем трех крупнейших): РПЦ МП, общество «Мемориал» и государство – исполняющее роль ночного стража. Именно им принадлежит как весь основной дискурс («вы переживаете травму», «примирение», «покаяние», «скорбь», «палачи и жертвы», «преступный советский режим», «жертвы политических репрессий», «реабилитирован», «не реабилитирован»), так и общая монополия на весь ресурс в целом (в самом широком смысле и трактовки его понимания – от получения финансирования под определенные проекты, до физического закрепления места и формы в пространстве – определения типов памятников и мемориальной культуры поклонения, типов и режимов скорби).

Важно уточнить, что речь идет именно о некроресурсе так называемых «репрессированных», языком государства – граждан «подвергнутых необоснованным политическим репрессиям»; т.е. всех тех кого в той или иной мере касается и на кого распространяется Закон РФ от 18.10.1991 № 1761-1 (ред. от 07.03.2018) «О реабилитации жертв политических репрессий».

Вот на этом поле всё сейчас и происходит; место локального модельного рассмотрения – подмосковный Спецобъект НКВД СССР «Коммунарка» – расстрельный полигон; схватка за ресурс, – циничное «спецобъект» также идеально вписывается для символического и беспощадного маркирования ситуации.

Подразумевая, что люди в современной России – это «новая нефть» которой, как известно, «пахнет вечность»,[2] мы понимаем, что рождение и смерть – фундаментальные категории, не столько даже события, сколько именно акты; это что-то настолько основополагающее, что в принципе не требует дополнительных разъяснений – это исключительная ценность.

Любое прикосновение к этим состояниям всегда беспроигрышный вариант; но только в том, правда случае, если они сами (эти состояния) позволяют вам с ними соприкасаться.

Смерть (и мертвые) – это всегда повод превосходной моральной позиции, универсального морального императива и основание для производства любых фактически смыслов, их конструирования и применения.

Вспомним русскую сказку – «живая» и «мертвая» вода – как абсолютный категориальный ключ для слагаемого успеха. Кто контролирует жизнь и смерть, тот контролирует всё.

Неудивительно, что этот «ресурс» столь привлекателен.

Особенно в ситуации когда его можно монетизировать: прямым экономическим умыслом, или же в символическом и культурном смысле (как символический и культурный капитал), который, в свою очередь, в любой момент может быть трансформирован как в прямой экономический, так и политический.

Овладеть и овладевать этим ресурсом можно по-разному.

Порой он сам «просит» тебя об этом: мистическим образом проступая через вдруг открывшиеся места массовых захоронений (как, например, это произошло в Колпашевском Яру Томской области, когда подмытый берег Оби вдруг обнажил расстрельные захоронения), или нашептывая в тебя заговор – заставляя брать собаку «Ведьму»[3] и выходить на поиск убиенных в Карельских лесах (как это случилось с историком Юрием Дмитриевым).

Опасность такого положения дел заключается в том, что рано или поздно, по какой-то непонятной мне пока ещё причине, ты вдруг почему-то начинаешь полагать, что теперь ты сам в силах контролировать эту самую мортальную силу. Что это не она действует через тебя (избрав тебя по только ей ведомой для себя причине, для решения какой-то совершенно своей и только ей известной задачи), но и ты сам способен управлять ей; – использовать её мощь в угоду уже себе, своим скрытым, зачастую откровенно тщеславным подсознательным амбициям, точащим твоё естество изнутри; образно выражаясь – сформировать из этой силы легион мертвых и двинуть его на политическое поле живых

Но согласны ли те самые мертвые на ту роль, которую ты им отвел?

Не это ли произошло со блестящим мемориальным стакером Юрием Дмитриевым? Получившим дар обретения – способность находить искомое; через которого начало проявляться из забвения самое важное – живая нить человеческих душ, пускай даже и через мертвые останки, лишь контуром, не полностью, но это происходило, – скромно, робко, постепенно, имена проступали, восстанавливались утраченные судьбы…

Но внутренняя страсть обладания, сознание собственной исключительности (в самой глубине, в самом потаённом месте тебя) рано или поздно всё равно заставляет-таки произнести заветное – «моя прелесть». [7]

Гордыня – страшный грех, а липкое адреналиновое ощущение внутреннего превосходства (не только над остальными живущими и недевующими, но и над самой смертью – над возможностью брать статичную мертвую структуру и пользуясь её витальной беспомощностью создавать из неё желаемое) – окончательный поворот на путь к не самой лучшей ждущей тебя в перспективе ситуации.

Порой меня не покидает ощущение, что сила о которой я интуитивно догадываюсь и которой сейчас размышляю, каждый раз с сожалением понимая, что «вот опять это произошло», медленно, но верно, вдруг в определенный момент, просто избавляется от своего проводника. Которого избрала, до этого, для представления себя в мире живых. Отключается от него, забирая у него былое возможное, не позволяя ему больше иметь с ней дело.

Не знаю…

Но совершенно точно знаю, что принцип универсального и нейтрального – единственный из возможных принципов поведения в этой «среде». Смерть – уравнивает всех. Впрочем, как и рождение делает всех равными. Это базовый онтологический принцип.

Есть вещи, которые всё ещё не подвластны человеку. Человек все ещё ничтожен перед лицом природы и бытия. Это, как ни странно, даёт надежду.

«Бессмертный барак» предлагает сегрегировать убитых людей сначала по принципу принадлежности к себе, а потом – когда речь заходит о конкретных примерах – как, например, на расстрельном полигоне «Коммунарка», по принципу (и параметру) «занятость», точнее – «место работы» и «должностные обязанности» (мертвые есть разные: плохие и хорошие, – говорит этот проект, – сотрудники НКВД – это плохие мертвые, а несотрудники – хорошие). Сегрегацию эту он облачает в форму морального императива, претендующего на монопольное распространение и принятие, дословно звучащий как: «не каждый имеет право на память»[4].

Это само по себе достаточно любопытно, особенно в ситуации (и контексте) современного мира, когда информация в принципе неуничтожима, – это первая наиболее очевидная проблема с которой адептам этой императивной идеи придется столкнутся. Вторая проблема, как это не покажется странным – это её революционность; причем в самом прямом (исходном) смысле и значения этого слова: «революция» – как эволюция к обратным формам. В данном случае, революционность идеи ведет нас обратно к классическим формам модерна (отвергнутых всем опытом ХХ века); потому что только в формах модерна и было возможно подобное генеральное, герметичное, тоталитарное доктринирование. Мы все прекрасно знаем к чему в итоге всё это в ХХ веке нас всех привело.

Но оставим это на совести барачного уложения и внутребарачного режимного распорядка. Люди сами выбирают свою судьбу – заключая себя в этот самый «Бессмертный барак», обрекая себя на вечную режимную биополитическую бессмертность и моральную пайку; каждый волен поступать со своей жизнью как считает целесообразным.

Поговорим лучше о том почему вообще это стало возможным?

С наступлением постгутенберговской эры (девальвировавшей любой «генеральный нарратив», включая и его носитель) и концом проекта модерна как такового (произведя ситуацию возможности быть свободным от диктата «должного») каждый из нас остался наедине с самим собой.

Церковная книга больше не определяет ни твоего рождения (метрики) ни твоей морали; семейный фотоальбом – заменил тебе евангелие; ты сам стал творцом своей жизни и судьбы.

Обретение собственной субъектности, идентичности, саморепрезентация и рефлексия – это всё, что у нас (и нам), по сути, по большому счету, и осталось. Некоторые при этом слабы, беспомощны, поэтому они сдают этот процесс на аутсорсинг тем кто готов это принять – «бегство от свободы»[6], сознательно (как делегирование себя и своей истории таким проектам как «Бессмертный барак», серии проектов общества «Мемориал», «Последнего адреса» и другим подобным и схожими с ними акторам, тем же религиозным организациям) или случайно (рассказав что-то своему другу, коллеге, следователю или тому же священнику). Не стоит потом жаловаться… Если вам не нравится, то что вы получаете взамен – когда вам говорят [где вы] и [что вы] при этом [должны чувствовать]. Вам хочется лучше – просто сделайте это сами.

Возьмите в руки старый семейный альбом, архив, и никого ни о чем не спрашивайте (правильно ли вы делаете то или иное), вы никому ничего не должны – просто создайте то что (и чем) будете вы сами – свою историю, именно такую какую вы сами себе и для себя создадите. Это и будете Вы. Книга, сайт, блог, сообщение в мессенджере, другое (как, например, то же «событие») – решать вам; но именно из этого, в конечном счете, и сложится то, что останется после Вас.

Ваш личный экзистенциальный опыт уйдет вместе с вами, останутся лишь созданные, оставленные, вами артефакты – ваш след, – и только вам решать что именно это будет.

Сила самоданности – единственный ключ.

Именно им и будет закрыт, а потом вновь открыт (уже не вами) ваш личный персональный экзистенциальный проект, и он станет частью уже других.

Всё сейчас в ваших руках.


Ссылки


P.S.

Изначально текст был написан по заказу ведущего российского медиа, но в итоге не был принят заказчиком для итоговой публикации.

Мне нравится то, о чем я в нём размышляю, формат блога позволит свободно вернуться к найденым смыслам, развивать и дорабатывать их, – что и происходит.

Последняя редакция: 10 ноября 2018 года.